После начала масштабных блокировок и ужесточения борьбы с VPN‑сервисами раздражение в адрес российских властей стали высказывать даже те, кто раньше публично воздерживался от критики. Многие впервые со времени начала полномасштабной войны с Украиной задумались об эмиграции. Политолог Татьяна Становая, старший научный сотрудник Берлинского центра Карнеги по изучению России и Евразии, считает, что нынешняя конфигурация власти в России впервые за последние годы оказалась на пороге серьезного внутреннего раскола. Усиление контроля в интернете, за который отвечает ФСБ, вызывает явное недовольство технократов и части политической элиты. Ниже изложены ее основные выводы.
Крушение цифровой привычности
Сигналов о том, что у российского режима нарастают системные проблемы, накопилось немало. Общество давно привыкло к постоянному расширению запретов, но в последние недели новые ограничения вводятся столь стремительно, что люди не успевают к ним приспосабливаться. При этом они все сильнее затрагивают повседневную жизнь практически каждого.
За два десятилетия россияне привыкли к относительно эффективной цифровизации: пусть она во многом напоминает «цифровой ГУЛАГ», зато множество услуг и товаров можно получить быстро и удобно. Даже первые военные ограничения эту сферу сильно не потрясли: заблокированные зарубежные соцсети не были массовыми, популярные сервисы продолжали использовать через VPN, многие просто сменили площадки для общения.
Но за считаные недели привычная цифровая реальность начала рассыпаться. Сначала – затяжные сбои мобильного интернета, затем блокировка Telegram с настойчивым переводом пользователей в госмессенджер MAX, теперь под ударом оказались и VPN‑сервисы. Телевидение стало продвигать идею «цифрового детокса» и «живого общения», но такая риторика плохо сочетается с образом жизни глубоко цифровизированного общества.
Даже внутри власти мало кто ясно понимает, к каким политическим последствиям это может привести. Курс на закручивание цифровых гаек задается силовым ведомством, у него почти нет продуманного политического сопровождения, а значительная часть исполнителей относится к новым запретам критически. Над всей этой конструкцией стоит президент, который слабо разбирается в нюансах цифровой сферы, но все же одобряет предлагаемые меры, не вдаваясь в детали.
В итоге попытка форсировать интернет‑запреты сталкивается с пассивным саботажем на нижних уровнях власти, открытой критикой даже со стороны лояльных комментаторов и растущим недовольством бизнеса, местами переходящим в панику. Общий фон усугубляется регулярными крупными сбоями, когда привычные действия — вроде оплаты картой — вдруг оказываются невозможными.
Кто именно виноват в сбоях, для широкой публики остается неясным. Но картина для рядового пользователя выглядит так: интернет не работает, видео не отправляются, дозвониться сложно, VPN постоянно отключаются, картой расплатиться нельзя, наличные не снять. Наладки со временем происходят, но ощущение тревоги никуда не девается.
Недовольство нарастает всего за несколько месяцев до выборов в Государственную думу. Победа власти в этих условиях, по сути, не ставится под сомнение; проблема в другом – как провести голосование без сбоев, когда власть теряет контроль над информационным нарративом, а рычаги реализации самых болезненных решений сосредоточены в руках силовиков.
Кураторы внутренней политики заинтересованы в продвижении MAX, в том числе финансово. При этом они привыкли к автономности Telegram, его сложившимся сетям влияния и правилам игры, выстраивавшимся годами. Практически вся электоральная и информационная коммуникация чиновников и политтехнологов происходит именно там.
MAX, напротив, прозрачен для спецслужб, как и вся политико‑информационная активность в нем, тесно переплетенная с коммерческими интересами. Для чиновников использование такого мессенджера означает не просто привычную координацию с силовым ведомством, но резкий рост собственной уязвимости.
Когда безопасность подрывает безопасность
Тренд на усиление влияния силовиков во внутренней политике не нов. Но за выборы по‑прежнему отвечает внутриполитический блок администрации, тогда как блокировка сервисов и ужесточение контроля в интернете реализуются в первую очередь силовым ведомством. Политические кураторы, при всей неприязни к иностранным платформам, раздражены способом, которым с ними борются.
Их беспокоит растущая непредсказуемость и сокращение возможностей управлять ситуацией. Решения, влияющие на отношение общества к власти, принимаются в обход тех, кто формально отвечает за внутреннюю политику. Дополнительную неопределенность создает туманность военных планов в Украине и непонятные дипломатические маневры, что подрывает способность планировать кампании.
Как строить подготовку к выборам, если очередной крупный сбой может в любой момент изменить настроение в обществе, а сам день голосования может пройти как в условиях относительного затишья, так и в обстановке эскалации? В таких условиях акцент неизбежно смещается к административному принуждению, а идеология и работа с нарративами отходят на второй план. Соответственно, сокращается и влияние политического блока.
Война дала силовикам новые возможности продавливать выгодные им решения под лозунгами защиты безопасности в максимально широком смысле. Но чем дальше заходит этот курс, тем очевиднее, что он подрывает более конкретную и осязаемую безопасность – жителей прифронтовых регионов, бизнеса, самих чиновников.
Цифровой контроль достигается ценой реальных рисков: жители приграничных территорий могут вовремя не получить оповещение об обстреле, военные сталкиваются с проблемами связи, малый бизнес не выживает без рекламных и торговых площадок в интернете. Даже задача проведения пусть и несвободных, но убедительных выборов, напрямую связанная с выживанием режима, оказывается вторичной по сравнению с целью тотального контроля над сетью.
Так формируется парадокс: не только общество, но и отдельные фрагменты самой власти начинают чувствовать себя более уязвимыми из‑за того, что государство усиливает контроль, прикрываясь абстрактной борьбой с потенциальными угрозами. После нескольких лет войны в системе почти не осталось противовесов силовому ведомству, а роль президента все больше напоминает попустительство.
Публичные заявления главы государства ясно показывают: силовая служба получила от него зеленый свет на дальнейшее закручивание гаек. Те же заявления выдают и другое – насколько президент далек от понимания цифровой сферы и не стремится вникать в ее специфику.
Элита против силовиков: кто кого?
Для самой силовой структуры ситуация тоже непроста. Несмотря на доминирование силовиков, государство институционально в целом сохраняет довоенную архитектуру. Сильные позиции по‑прежнему занимают технократы, влияющие на экономический курс; значимы крупные корпорации, обеспечивающие бюджет; заметен внутриполитический блок, расширивший свои полномочия на постсоветском пространстве. И курс на тотальный цифровой контроль проводится без явного одобрения этих групп и вопреки их интересам.
Отсюда вырастает главный вопрос: кто в итоге навяжет свою волю. Возрастающее сопротивление внутри элиты подталкивает силовиков к еще более жестким шагам. Сам факт несогласия провоцирует силовой ответ и попытку окончательно перестроить систему под собственные нужды. Логичным продолжением публичных возражений лоялистов становятся новые репрессивные меры.
Дальше многое зависит от того, породит ли очередная волна давления еще более сильную ответную реакцию элиты, и если да – сумеют ли силовики с ней справиться. Неопределенности добавляет растущее ощущение: глава государства стареет, не знает, как закончить войну или добиться победы, все хуже понимает происходящее в стране и не желает вмешиваться в работу «профессионалов».
Прежнее преимущество президента заключалось в его силе и способности выступать конечным арбитром. Восприятие ослабевшего лидера меняет логику игры: такой руководитель мало нужен кому‑либо, включая силовиков. Это означает, что борьба за новую конфигурацию воюющей России вступает в острую фазу.
