«Интернет — часть нашей жизни». Как российские подростки приспосабливаются к блокировкам и мобильным отключениям связи

Сильнее всего происходящее с интернетом в России задевает подростков. По данным опроса Russian Field среди тысячи респондентов 14–17 лет, у 46% блокировки вызывают «гнев», у 15% — «плач». Для этого поколения интернет — базовая инфраструктура для общения, развлечений и учебы, без которой трудно представить повседневную жизнь.

Подростки из разных регионов России рассказали, как изменилась их жизнь после введения «белых списков», регулярных мобильных отключений и фактической недоступности международных сервисов. Имена героев изменены из соображений безопасности.

Марина, 17 лет, Владимир

За последний год блокировки стали ощущаться гораздо сильнее. Появилось чувство изоляции, тревога и раздражение. Тревожно от того, что непонятно, что еще заблокируют и как будет дальше. Раздражает то, что решения принимают люди, для которых интернет не играет такой роли, как для нашего поколения. Вводя ограничения, они только подрывают собственный авторитет в глазах молодежи.

Блокировки сильно влияют на повседневную жизнь. Когда приходят оповещения об угрозе с воздуха, мобильный интернет на улице перестает работать — невозможно связаться с близкими. Я пользуюсь альтернативным мессенджером, который официально считается небезопасным на некоторых устройствах, это пугает, но он хотя бы работает при отключениях, поэтому продолжая им пользоваться, приходится мириться с рисками.

Приходится постоянно включать и выключать VPN: включить, чтобы зайти в TikTok, выключить — чтобы открыть VK, снова включить — для YouTube. Это бесконечное переключение очень раздражает. К тому же сами VPN‑сервисы периодически блокируют, и приходится искать новые.

Замедление и ограничения видеоплатформ тоже сказываются. Я выросла на YouTube — для меня это главный источник информации. Когда доступ начали ухудшать, было ощущение, будто у тебя отнимают часть жизни. Тем не менее я продолжаю смотреть там видео и получать новости в мессенджерах.

Сильно изменилась ситуация и с музыкальными сервисами. Под блокировки попадают отдельные треки и исполнители, многое исчезает из‑за новых требований к контенту. Раньше я пользовалась «Яндекс Музыкой», теперь приходится открывать зарубежные платформы, придумывать способы оплаты и постоянно искать, где еще есть нужные песни.

Блокировки затрагивают и учебу, особенно когда в сети фактически остаются только ресурсы из «белых списков». Однажды у меня даже не открывался сайт подготовки к ЕГЭ — приходилось искать обходные пути, чтобы получить доступ к заданиям.

Особенно сильно запомнилась блокировка популярной игровой платформы Roblox. Для меня это была важная часть социализации: я нашла там друзей, мы постоянно общались. После ограничений многим стало тяжело даже понять, как теперь зайти в игру, а у меня она до сих пор плохо работает даже с VPN. Пришлось переводить общение в мессенджеры и привыкать к новому формату.

При этом у меня нет ощущения, что доступ к информации полностью перекрыли. Если постараться, почти всё нужное можно посмотреть. Более того, кажется, что в некоторых соцсетях стало даже больше взаимодействия с людьми из других стран — Франции, Нидерландов и других. Возможно, потому что пользователи стали чаще сознательно искать зарубежный контент. Вначале было много непонимания, а теперь значительно больше разговоров о мире и попыток наладить коммуникацию.

Обход блокировок для моего поколения — уже базовый навык. Все используют сторонние сервисы и не хотят переходить в государственные мессенджеры. Мы с друзьями даже обсуждали, где будем держать связь, если заблокируют вообще всё — доходило до идей общаться через совершенно неожиданные платформы. А вот старшему поколению зачастую проще перейти в разрешенный сервис, чем разбираться с обходами.

Не думаю, что мое окружение готово было бы участвовать в протестах против блокировок. Об этом можно говорить, но переход к действиям — совсем другой уровень, возникает страх за свою безопасность. Пока все ограничивается разговорами, опасности как будто нет, но шаг за их предел воспринимается совсем иначе.

В школе нас пока не заставляют переходить на государственный мессенджер, но есть опасения, что при поступлении в вуз давление усилится. Я уже однажды ставила такое приложение, чтобы узнать результаты олимпиады: указала вымышленные данные, запретила доступ к контактам и сразу после этого всё удалила. Если придется пользоваться им снова, буду максимально сокращать объем личной информации. Чувство небезопасности там очень сильное — во многом из‑за постоянных разговоров о возможной слежке.

Хотелось бы верить, что ограничения когда‑нибудь снимут, но, судя по обсуждениям новых мер и планов по полному запрету VPN, кажется, что будет только сложнее. Есть ощущение, что обходить блокировки станет всё труднее. Если это произойдет, придется уходить в VK, обычные SMS или искать другие приложения. Это будет непривычно, но, думаю, со временем я смогу адаптироваться.

Я хочу стать журналисткой, поэтому стараюсь следить за новостями и окружающим миром, смотреть разные медиапроекты, познавательные программы. Кажется, что реализоваться в профессии можно и в нынешних условиях: есть много направлений журналистики, не связанных напрямую с политикой.

Пока я планирую связать жизнь с Россией. У меня нет опыта жизни за границей, зато есть сильная привязанность к родной стране. Возможно, мысли о переезде появились бы в случае какого‑то глобального конфликта или резкого ухудшения ситуации, но сейчас их нет. Я понимаю, что всё непросто, но верю, что смогу приспособиться. И для меня важно, что у меня вообще появилась возможность об этом говорить вслух — обычно её нет.

Алексей, 17 лет, Гатчина, Ленинградская область

Сейчас основной центр моей онлайн‑жизни — это мессенджер: там и новости, и друзья, и учебные чаты с одноклассниками и учителями. При этом нельзя сказать, что мы совсем отрезаны от интернета: все давно освоили обход блокировок — школьники, родители, учителя. Это превратилось в базовую рутину. Я даже думал поднять собственный сервер, чтобы не зависеть от сторонних решений, но пока руки не дошли.

Тем не менее ограничения ощущаются постоянно. Чтобы послушать музыку на сервисе, который официально недоступен, нужно сначала подключить один сервер, потом другой. А затем, если понадобится зайти в банковское приложение, VPN приходится отключать полностью — оно с ним просто не работает. В итоге постоянно дергаешься между разными настройками.

Проблемы есть и с учебой. В нашем городе мобильный интернет отключают почти каждый день. В такие моменты перестает работать электронный дневник — он не входит в «белые списки». Бумажных дневников у нас давно нет, и ты просто не можешь посмотреть домашнее задание. Мы обсуждаем уроки в школьных чатах того же мессенджера, там же смотрим расписание. Когда он начинает работать через раз, получить нужную информацию становится очень тяжело. В результате можно легко получить плохую оценку просто потому, что не знал задание.

Больше всего раздражает то, как официально объясняют блокировки. Говорят, что это делается ради борьбы с мошенниками и ради безопасности, но потом в новостях сообщают, что мошенники прекрасно действуют и на разрешенных площадках. Становится непонятно, в чем реальный смысл таких мер. Бывает, слышишь заявления местных чиновников о том, что «вы сами мало делаете для победы, поэтому свободного интернета не будет», и это очень давит.

С одной стороны, ко всему постепенно привыкаешь и начинаешь относиться почти безразлично. С другой — всё равно бесит, что для простого сообщения или игры нужно включать VPN, прокси и прочие инструменты.

Ощущение изоляции особенно накрывает в моменты, когда понимаешь, что вас отрезают от внешнего мира. У меня был друг из Лос‑Анджелеса — теперь связаться с ним стало намного сложнее. Это уже не просто неудобство, а чувство реального отрыва от мира.

Про призывы выйти на акции против блокировок я слышал, но участвовать не собирался. Похоже, многие просто испугались, и в итоге ничего не произошло. В моем окружении в основном подростки до 18 лет. Они сидят в дискорде, играют, общаются, но политикой почти не интересуются. В целом есть ощущение, что все это «не про нас».

Больших планов на будущее я не строю. Заканчиваю 11‑й класс, хочу поступить хотя бы куда‑то. Профессию выбирал скорее прагматично — гидрометеорология: лучше всего знаю географию и информатику. Но при этом тревожит мысль, что из‑за льгот и квот для некоторых категорий абитуриентов можно просто не пройти по конкурсу. После учебы планирую зарабатывать в бизнесе — не обязательно по специальности, скорее через связи.

Раньше думал о переезде, например в США. Сейчас максимум, что реально представляю, — Беларусь: проще и дешевле. Но, скорее всего, я бы остался в России. Здесь понятен язык, привычные люди, своя среда. За границей сложнее адаптироваться. Наверное, решился бы уехать только при серьезных личных ограничениях вроде ярлыков и статусов, которые полностью ломают жизнь.

За последний год ситуация в стране, по моему ощущению, стала заметно хуже, и дальше, кажется, будет только жестче, пока не случится что‑то серьезное — либо «сверху», либо «снизу». Многие недовольны, обсуждают это на кухнях и в чатах, но до реальных действий дело не доходит. И это понятно — людям страшно.

Если представить, что полностью отключат VPN и любые обходы, жизнь поменяется радикально. Это будет уже не жизнь, а существование. Но, вероятно, люди и к этому однажды привыкнут.

Елизавета, 16 лет, Москва

Сервисы и мессенджеры давно перестали быть чем‑то дополнительным — это минимальный набор, которым мы пользуемся каждый день. Очень неудобно, когда для того, чтобы просто открыть привычное приложение, приходится что‑то включать, переключать, особенно если ты вне дома.

Эмоционально всё это в первую очередь раздражает, но еще и вызывает тревогу. Я много занимаюсь английским, стараюсь переписываться с людьми из других стран. Когда они спрашивают, почему у нас такая ситуация с интернетом, странно осознавать, что где‑то люди вообще не знают, что такое VPN и зачем его запускать ради каждого приложения.

За последний год стало заметно хуже. Особенно это ощущается, когда начинают отключать интернет на улице: перестает работать вообще всё, а не только отдельные сервисы. Ты выходишь из дома — и у тебя просто нет доступа к сети. На любые действия теперь уходит больше времени: подключения часто не проходят с первого раза, приходится переходить в другие соцсети, искать обходы. При этом далеко не у всех, с кем я общаюсь, есть аккаунты за пределами привычного мессенджера, и при каждом выходе из дома нормальное общение рушится.

VPN и другие обходные инструменты тоже нередко работают нестабильно. Иногда есть буквально одна лишняя минутка, чтобы что‑то сделать, — начинаешь подключать сервисы, а они не работают ни с первой попытки, ни со второй, ни с третьей.

Подключение VPN уже стало автоматическим действием. На телефоне я могу включить его одним касанием, даже не заходя в приложение, и порой уже не замечаю, как это делаю. Для мессенджера добавились прокси и разные сервера: сначала проверяю, какой сейчас работает, если не подключается — отключаю прокси и включаю VPN.

Эта «автоматизация» касается не только соцсетей, но и игр. Мы с подругой, например, играли в Brawl Stars — её тоже отключили. На айфоне я отдельно настроила DNS‑сервер, и теперь, если хочу поиграть, просто по привычке захожу в настройки, включаю его и только потом запускаю игру.

Эти сложности серьезно мешают учебе. На видеоплатформах огромное количество обучающих роликов, а мой VPN поначалу с ними плохо работал. Я готовлюсь к олимпиадам по обществознанию и английскому, часто слушаю лекции фоном — обычно с планшета. А там всё грузится очень медленно или не грузится вовсе. Приходится думать не о содержании, а о том, как вообще добраться до нужной информации. На российских видеоплощадках я не нахожу того, что мне нужно.

Из развлечений я много смотрю блоги, в том числе о путешествиях, слежу за американским хоккеем. Раньше нормальных русскоязычных трансляций почти не было, только записи. Сейчас энтузиасты научились ловить эфиры и переводить их на русский — смотреть стало легче, хоть и с задержкой.

Молодые люди обычно лучше разбираются в обходе блокировок, чем взрослые, но многое зависит от мотивации. Людям старшего возраста порой сложно пользоваться даже базовыми функциями телефона, не говоря уже о прокси и VPN. Мои родители, например, не особо хотят во всё это вникать: мама просит меня подключить и настроить, я ей всё объясняю. Среди ровесников почти все уже знают, как обходить блокировки: кто‑то программирует и пишет собственные решения, кто‑то просто спрашивает у друзей. Взрослые же не всегда готовы тратить силы ради доступа к информации и часто обращаются за помощью к детям.

Если завтра вдруг перестанет работать вообще всё, это катастрофически изменит мою жизнь. Трудно представить, как я буду общаться с некоторыми людьми. Еще можно придумать варианты связи, если это соседняя страна, но что делать, если друзья живут, например, в Англии?

Станет ли в будущем сложнее обходить блокировки — сказать трудно. С одной стороны, могут запретить еще больше сервисов, и, конечно, будет тяжелее. С другой — наверняка появятся новые способы. Когда‑то мало кто задумывался о прокси, а теперь они используются повсеместно. Главное — чтобы всегда находились люди, которые придумывают новые решения.

Про мартовские протесты против блокировок я слышала, но ни я, ни мои друзья не готовы участвовать. Нам здесь учиться, многим — жить всю жизнь. Люди боятся, что один выход на улицу может закрыть огромное количество возможностей. Особенно страшно видеть, как девушки твоего возраста оказываются за границей после уголовных дел и вынуждены начинать всё сначала. Плюс остается ответственность перед семьей — от нее тоже никуда не уйти.

Я рассматриваю учебу за границей, но бакалавриат хочу закончить здесь. С детства хотелось пожить в другой стране: я учила языки, мне интересно, как это — жить по‑другому. Пока трудно представить детали, но желание есть.

Очень хотелось бы, чтобы в России решилась проблема с интернетом и в целом изменилась ситуация. Люди не могут хорошо относиться к войне, особенно когда туда уходят их близкие.

Анна, 18 лет, Санкт‑Петербург

Со стороны происходящее выглядит странно. Формально говорят о «внешних причинах», но по тому, что именно ограничивают, видно, что цель — помешать людям обсуждать проблемы. Иногда накатывает: сидишь и думаешь, насколько все плохо. Мне 18, я взрослею, и совсем неясно, куда двигаться дальше. Неужели через несколько лет мы будем общаться голубями? Потом возвращаешься к мысли, что когда‑нибудь это должно закончиться, но уверенности нет.

В повседневной жизни блокировки ощущаются постоянно. Приходилось сменить огромное количество VPN — один за другим переставали работать. Часто выходишь погулять, хочешь включить музыку, а нужных треков на российском сервисе просто нет. Чтобы послушать их, приходится включать VPN, открывать видеоплатформу, держать экран включенным. Из‑за этого я стала реже слушать некоторых исполнителей — каждый раз проходить этот путь слишком утомительно.

С общением пока всё более‑менее. С частью знакомых мы переехали в VK — этой соцсетью я почти не пользовалась, потому что не застала ее «золотой век». Пришлось адаптироваться, но сама платформа мне не очень нравится: каждый раз, когда заходишь, в ленте попадается странный и жестокий контент.

Учеба тоже страдает. На уроках литературы мы часто пользуемся онлайн‑книгами, но теперь они нередко просто не открываются. Приходится идти в библиотеку, искать печатные экземпляры — это сильно замедляет процесс. Доступ к некоторым материалам стал гораздо сложнее.

Особенно пострадали онлайн‑занятия. Преподаватели часто бесплатно занимались с учениками через мессенджеры. В какой‑то момент всё это сломалось: созвоны срывались, никто не понимал, через что теперь общаться. Каждый раз появлялось новое приложение, какие‑то зарубежные мессенджеры, и было непонятно, чему доверять. Теперь у нас по три чата — в разных сервисах, и ты по очереди проверяешь, что сейчас вообще работает, чтобы просто спросить домашнее задание.

Я готовлюсь поступать на режиссуру, и когда мне дали список литературы, почти ничего из него я не смогла найти в легальном онлайн‑доступе. Это зарубежные теоретики XX века, которых нет ни в крупных отечественных книжных сервисах, ни в свободном доступе. Что‑то можно найти на маркетплейсах, но по завышенным ценам. Недавно стало известно, что из продажи могут убрать и некоторых современных зарубежных авторов, которых я как раз планировала прочитать — постоянно живешь в ощущении, что можешь не успеть.

В основном я смотрю YouTube. Слежу за комиками, у которых сейчас, кажется, остались два пути: либо получать клеймо «неблагонадежных», либо уходить на российские видеоплатформы. Их я принципиально не смотрю, и для меня те, кто туда полностью переехал, просто исчезли из поля зрения.

Моим ровесникам обход блокировок дается без особых проблем. Те, кто младше, порой разбираются даже лучше. Когда в 2022 году впервые ограничили TikTok, обязательно нужно было ставить модифицированные версии, и подростки помладше спокойно с этим справлялись. Мы, в свою очередь, часто помогаем преподавателям: устанавливаем им VPN, показываем, что нажимать. Им это сложно — всё нужно буквально объяснять по шагам.

У меня сначала был один популярный VPN, но однажды он перестал работать в самый неподходящий момент: я потерялась в городе и не могла открыть карты или написать родителям. Пришлось спускаться в метро и ловить Wi‑Fi. После этого я пошла на крайние меры: меняла регион в магазине приложений, использовала зарубежный номер знакомой, придумывала адрес, чтобы скачать другие VPN. Они тоже какое‑то время работали, а потом «отваливались». Сейчас мы с родителями делим платную подписку, которая пока держится, но серверы всё равно приходится постоянно менять.

Самое неприятное — ощущение, что для базовых вещей нужно постоянно быть в напряжении. Еще несколько лет назад я не могла представить, что телефон способен превратиться в совершенно бесполезный предмет. Тревожит мысль, что в какой‑то момент могут отключить вообще всё.

Если VPN перестанет работать полностью, я не представляю, как быть. Контент, который я получаю через него, — это уже большая часть моей жизни. И речь не только о подростках: так у всех. Это возможность общаться, понимать, как живут другие, что они думают, что происходит в мире. Без этого остаешься в очень маленьком замкнутом пространстве — дом, учеба, и всё.

Если все обходы действительно заблокируют, скорее всего, почти все перейдут в VK. Только бы не в государственный мессенджер — для многих это воспринимается как крайняя мера.

О мартовских протестах против блокировок я тоже слышала. Преподавательница прямо говорила, что нам лучше никуда не ходить. Сложно отделаться от ощущения, что подобные инициативы могут использоваться как способ понять, кто готов выйти на улицу, и «отметить» этих людей. В моем окружении большинство — несовершеннолетние, поэтому почти никто даже не рассматривает участие. Я сама, вероятно, тоже не пошла бы — по соображениям безопасности, хотя иногда хочется. Каждый день слышу недовольство, но кажется, что люди настолько привыкли к сложившейся системе, что не верят в возможность изменений.

Среди ровесников я часто вижу скепсис и даже агрессию. Звучат фразы вроде «опять либералы» или «слишком „продвинуто“» — и это говорят подростки. Я каждый раз впадаю в ступор и не понимаю, это влияние семьи или усталость, которая выливается в цинизм. Я уверена в своей позиции: существуют базовые права, которые должны соблюдаться. Иногда я спорю, но нечасто — заметно, что многие уже не готовы менять мнение. Аргументы, которые я слышу, кажутся мне слабыми. Грустно наблюдать, как людям навязывают определенные взгляды, а они не хотят или не могут посмотреть на происходящее иначе.

Думать о будущем очень тяжело. Я не представляю, где окажусь через пять лет. Всю жизнь прожила в одном городе, училась в одной школе, общалась примерно с одними и теми же людьми. Сейчас постоянно думаю, стоит ли рисковать и уезжать. Спросить совета у взрослых тоже сложно — они жили в другое время и сами не знают, что сейчас советовать.

Об учебе за границей думаю каждый день. Не только из‑за блокировок, но и из‑за ощущения постоянных ограничений: цензура фильмов и книг, клеймение людей, отмены концертов. Всё время есть чувство, что тебе не дают увидеть полную картину, что‑то скрывают. В то же время сложно представить себя в одиночестве в другой стране. Иногда кажется, что эмиграция — правильный выход, а иногда — что это романтизация, и «там» кажется лучше просто потому, что это не здесь.

Помню, как в 2022 году я ругалась со всеми в чатах, мне было очень тяжело от осознания происходящего. Тогда казалось, что большинство людей, как и я, не хочет войны. Сейчас после множества разговоров так уже не кажется, и это ощущение всё сильнее перевешивает то, что я люблю в этой стране.

Егор, 16 лет, Москва

Постоянная необходимость использовать VPN уже не вызывает у меня сильных эмоций — это длится столько лет, что стало чем‑то обыденным. Но в повседневной жизни всё равно очень мешает. VPN то не работает, то его приходится несколько раз включать и выключать: зарубежные сайты без него не открываются, а некоторые российские, наоборот, с активным VPN могут оказаться недоступными.

Серьезных провалов в учебе из‑за блокировок у меня не было. Хотя недавно был забавный случай: я списывал задание по информатике, отправил текст в нейросеть, получил часть ответа, а потом VPN отключился, и алгоритм не успел сгенерировать код. Пришлось срочно переходить в другой сервис, который работал без VPN, и доделывать там. Иногда не удается вовремя связаться с репетиторами из‑за сбоев, но порой я этим даже пользовался — делал вид, что мессенджер не работает, и игнорировал звонки.

Помимо нейросетей и мессенджеров, мне часто нужен YouTube — и для учебных объяснений, и для фильмов и сериалов. Недавно решил пересмотреть все фильмы одной франшизы в хронологическом порядке. Иногда смотрю что‑то не на YouTube, а на видео‑платформе VK или просто нахожу сайты через поиск в браузере. Сижу и в других соцсетях. Читать люблю меньше, но если и читаю, то либо бумажные книги, либо через отечественные книжные приложения.

Из способов обхода блокировок я использую только VPN. Один мой друг, например, установил себе отдельное приложение‑клиент для мессенджера, которое работает без VPN, но сам я такое пока не пробовал.

Кажется, активнее всего блокировки обходят именно молодые. Кто‑то общается с друзьями за границей, кто‑то зарабатывает на платформах, которые официально недоступны. Сейчас почти все умеют пользоваться VPN — без него уже вряд ли получится полноценно работать в интернете. Разве что поиграть в какие‑то локальные игры.

Прогнозов на будущее у меня нет. Недавно появлялась новость, что ограничения на один из ключевых мессенджеров могут немного ослабить из‑за общественного недовольства. Мне кажется, это не та площадка, которая сама по себе способна подорвать государственные ценности.

Про митинги против блокировок я не слышал, да и друзья, кажется, тоже. Скорее всего, я бы не пошел. Родители, наверное, просто не отпустили бы, а мне самому это не особенно интересно. Кажется, мой голос там ничего не решит. И странно выходить на улицу именно ради одного сервиса, когда есть и более серьезные темы. Хотя, возможно, когда‑то нужно с чего‑то начинать.

В целом я мало интересуюсь политикой. Читал, что это плохо — не следить за делами в собственной стране, — но мне, честно говоря, всегда было безразлично. Видео, где политики спорят, кричат друг на друга, устраивают шоу, я не понимаю. Наверное, кто‑то должен этим заниматься, чтобы не оказалось, как в странах с полным тоталитаризмом, но лично мне в это погружаться не хочется. Сейчас я сдаю экзамен по обществознанию, и именно политика — моя самая слабая тема.

В будущем хочу заняться бизнесом. С детства смотрел на дедушку‑предпринимателя и думал, что тоже хочу так. Насколько сейчас хорошо или плохо с бизнесом в России, я глубоко не изучал. Наверное, многое зависит от ниши: где‑то уже очень высокая конкуренция, где‑то, наоборот, появились окна возможностей.

На бизнес, по‑моему, блокировки влияют по‑разному. Где‑то даже позитивно: крупные международные бренды ушли, и для местных производителей это шанс занять освободившуюся нишу. Получится это или нет — зависит от конкретных людей и их возможностей.

Тем, кто живет в России, но зарабатывает на зарубежных платформах и сервисах, конечно, сложнее всего. Когда каждый день живешь с пониманием, что в любой момент твой бизнес могут прикрыть одним решением, это очень выматывает.

О переезде я всерьез не думал. Мне нравится жить в Москве. Когда бывал за границей, часто казалось, что многие вещи там устроены менее удобно: у нас можно заказать что‑то ночью, а там — нет. На мой взгляд, Москва безопаснее многих европейских городов и в целом очень развита. Менталитет другой, люди другие, а здесь я родился, здесь все понятно — родственники, друзья, знакомая среда. И к тому же, как по мне, Москва просто очень красивая, я бы не хотел жить где‑то еще.

Ирина, 17 лет, Санкт‑Петербург

Политикой я начала активно интересоваться еще в 2021 году, когда проходили протесты. Старший брат много рассказывал мне о происходящем, я стала следить за новостями. Потом началась война, и в какой‑то момент количество жестоких и абсурдных новостей стало таким, что я поняла: если продолжу в том же режиме всё читать, просто разрушу себя изнутри. У меня диагностировали тяжелую депрессию.

Примерно два года назад я перестала эмоционально реагировать на каждое новое решение властей. Слишком сильно выгорела и, можно сказать, ушла в «внутреннюю эмиграцию» — перестала тратить силы на постоянное возмущение.

Текущие блокировки скорее вызывают нервный смех. Это было ожидаемо, но всё равно выглядит как абсурд. Я смотрю на происходящее с разочарованием и даже с некоторым презрением. Мне 17, я человек, который буквально вырос в интернете. Когда я пошла в школу, у меня уже был первый сенсорный телефон с доступом в сеть. Вся жизнь завязана на приложениях и соцсетях, которые сейчас поэтапно ограничивают: мессенджеры, видеосервисы, игровые и образовательные платформы. Удивительно видеть в списке заблокированных даже сайты, посвященные шахматам.

Последние годы в моём окружении практически все пользуются крупным мессенджером, в том числе родители и бабушка. Брат сейчас живет в Швейцарии: раньше мы свободно созванивались, а теперь приходится искать окольные пути — устанавливать прокси, модифицированные клиенты, DNS‑серверы. Понимаю, что они тоже собирают данные, но всё равно кажутся безопаснее, чем некоторые официально продвигаемые платформы.

Раньше я даже не знала, что такое DNS или прокси, а сейчас выработалась привычка постоянно что‑то включать и выключать — это уже не требует особых усилий. На ноутбуке у меня стоит специальная программа, которая перенаправляет трафик избранных сервисов в обход ограничений.

Блокировки мешают и отдыхать, и учиться. Классный чат раньше был в мессенджере, теперь его перенесли в VK. С репетиторами мы созванивались через дискорд, потом это стало невозможно, пришлось искать альтернативу. Zoom еще терпимо работает, а вот некоторые отечественные сервисы для видеосвязи — сплошные зависания, заниматься нереально. Заблокировали популярный конструктор презентаций — я долго не понимала, чем его заменить, теперь пользуюсь онлайн‑документами других компаний.

Сейчас я заканчиваю 11‑й класс, поэтому развлекательного контента потребляю меньше. Утром могу полистать короткие видео, для этого нужен отдельный обходной клиент. Вечером иногда смотрю ролики на YouTube — включаю специальную программу. Даже для того, чтобы поиграть в мобильную игру, приходится включать VPN.

В моем возрасте умение обходить блокировки — почти такая же базовая компетенция, как умение пользоваться смартфоном. Без этого большая часть интернета закрыта. Родители тоже постепенно учатся, хотя некоторым взрослым откровенно лень разбираться, и они предпочитают мириться с ограниченным набором сервисов.

Сомневаюсь, что государство остановится на уже введенных мерах — слишком много зарубежных платформ всё еще доступно. Иногда кажется, что всё делается специально, чтобы причинить гражданам как можно больше дискомфорта. Не уверена, что это единственная цель, но выглядит именно так, будто кто‑то вошел во вкус.

Про анонимные инициативы, призывавшие к протестам против блокировок, я слышала, но доверия они не вызывали: сначала говорилось о согласованных акциях, потом выяснялось, что это не так. На этом фоне другие активисты попытались действительно согласовать митинги — и это уже казалось важной попыткой. Мы с друзьями планировали пойти в один из дней, но возникла путаница с переносами, и в итоге мероприятие так и не состоялось. Честно говоря, я сильно сомневаюсь, что у нас вообще возможно честно согласовать подобные акции, но сам факт попыток уже кажется важным.

Я придерживаюсь достаточно либеральных взглядов, то же большинство моих близких друзей. Это не просто интерес к политике, а желание хоть что‑то сделать. Даже понимая, что один митинг не изменит систему, хочется хотя бы обозначить свою позицию.

Будущего в России я честно не вижу. Я очень люблю нашу культуру, язык, атмосферу — всё, кроме политической системы. Но понимаю, что, если в ближайшее время ничего не начнет меняться, я не смогу построить здесь нормальную жизнь. Я не хочу жертвовать своей судьбой только из‑за любви к стране. Одна я ничего не изменю, люди в массе своей пассивны — и их сложно за это осуждать, учитывая риски. Наши митинги очень мало похожи на европейские.

Я планирую поехать в магистратуру в Европу, задержаться там, а если в России ничего не изменится, возможно, остаться навсегда. Чтобы захотелось вернуться, должна смениться власть и политический курс. Я бы не назвала происходящее классическим тоталитаризмом, но мы всё ближе к этому.

Я хочу жить в свободной стране и не бояться сказать лишнее. Не бояться, что обычные проявления чувств кто‑то сочтет «пропагандой» и за это накажут. Всё это сильно бьет по психике, которая и так у многих не в лучшем состоянии.

Учусь в 11‑м классе и не представляю, чего ждать от завтрашнего дня, хотя должна думать о будущем. Я в моральном отчаянии, не чувствую безопасности. Хочется всё бросить, но не всегда есть возможность уехать. Иногда кажется, что даже рискнуть и открыто выйти на улицу было бы психологически проще, чем жить в постоянном напряжении. Но я стараюсь отгонять эти мысли и надеюсь, что люди начнут искать и читать достоверную информацию, а ситуация изменится.

Многие молодые россияне говорят, что за годы войны, репрессий, блокировок и роста ненависти им стало страшно за будущее. Кто‑то уже поддерживает независимую журналистику из‑за рубежа, кто‑то не может делать этого по понятным причинам, но просит тех, у кого есть возможность, помогать сохранять источники независимой информации. В условиях, когда давление на общество растет, для них это вопрос не только информированности, но и ощущения, что они не остались одни.